Перейти к содержимому

IPBoard Styles©Fisana

Тайга


В этой теме нет ответов

#1 ev011

    Следопыт

  • Заблокированные
  • PipPipPipPip
  • 7 139 сообщений
  • Name:Евгений
  • LocationМосква.
  • Profession:Охотник

Отправлено 10 Апрель 2013 - 04:30


Варламов Алексей Николаевич



Их забросили вертолетом на глухое таежное озеро в начале лета и обещали забрать через месяц. Погода была туманная, летчики, с трудом разглядевшие в ущелье просвет, торопили пассажиров, и те скоро выкидывали на землю ящики с продуктами, рюкзаки, аппаратуру и рыболовные снасти. Пассажиров — московских журналистов — было двое. Старший, по фамилии Алтухов, был в этих местах не в первый раз, ездил он обычно со своим приятелем фотокором, но в это лето приятель поехать не смог и в последний момент Алтухову подвернулся молоденький паренек, только год работавший в редакции,— Миша Родионов. Алтухов некоторое время сомневался, стоит ли брать новичка, но парень казался старательным, неглупым, отзывались о нем неплохо, и Алтухов рискнул.
В прелестном деревянном Иркутске они прожили несколько дней в гостинице, ожидая вертолета, и встретились с алтуховским знакомым Никанорычем, на зимовье которого собирались жить. Пили водку «Московскую», и Алтухов рассказывал, что думает в этот раз снять фильм про медведя. Он сидел за столом голый по пояс и был сам похож на медведя — с могучим торсом, поросший жесткими курчавыми волосами на груди и на спине, с пышной бородой, и было что-то звериное в его мягких повадках, в том, как он не брал, а сгребал очень бережно и нежно бутылку и разливал по стаканам. Родионов любовался его точными, расчетливыми движениями и думал, что хорошо бы и ему натренировать свое тело и стать таким же сильным, ловким, упругим. Он быстро захмелел, слушал разговор Алтухова и Никанорыча, и сами названия тех мест, о которых они говорили, кружили ему голову. Он не мог до конца поверить в свое везение, с благодарностью смотрел на товарища и старался предупредить каждое его движение, доказать, что тот не ошибся, взяв его в тайгу.
Никанорыч же был, наоборот, щупленьким, невысоким мужиком, вовсе не сибирской на вид породы, с загорелым пыльным лицом, небритый и похожий на безобидного пьянчужку из тех, что с утра до вечера ошиваются в пивных и примазываются к более состоятельным клиентам. Он совсем не поддерживал затеянный Алтуховым разговор про медведей, казался погруженным в себя, а потом, точно очнувшись, вдруг сказал:
— В прошлом году у меня медведь свояка задрал.
Алтухов промолчал, а Родионов, особенно пораженный тем, что охотник произнес слово «задрал», будто бы речь шла о какой-то скотине, глупо спросил:
— Как задрал?
— Напал со спины и задрал.
— А собаки где были? — спросил Алтухов, покачиваясь на стуле.
— Собаки, — проворчал Никанорыч, — собаки вперед к дому убежали и медведя не почуяли. Потом уж прибежали, отогнали его, да поздно было. Он голову себе еще смог забинтовать, метров сто прополз, расстрелял все патроны и замерз.
— У самого дома? — не поверил Родионов.
— Ну, — буркнул Никанорыч, никогда не говоривший в ответ «да», а только «ну», и от этого казалось, будто он держит собеседников за недоумков.
Он налил себе водки, его лицо сморщилось, и в этот момент Родионову стало как-то не по себе, и радость поездки на мгновение померкла.
Он отчетливо представил себе несчастного человека на снегу, истекающего кровью и цепенеющими пальцами расстреливающего патроны без надежды быть хоть кем-то услышанным.
А Алтухов как ни в чем не бывало продолжал что-то говорить о собаках, о ружьях, соболях, зимовье (произнося это слово на сибирский манер и делая ударение на последнем слоге). Никанорыч вяло отвечал и скоро угнел, обещав дать им ружье и собаку. И тогда Родионов, превозмогая стыд, спросил:
— Саш, а если медведя встретишь, что делать?
— Ори, — ответил Алтухов, разглаживая пальцами волосы на груди.
— Я серьезно, — обиделся Родионов.
— И я серьезно. Ничего не делать. Только убегать не советую — все равно догонит. А кричать — это иногда помогает, он шума не любит. Да ты не бойся — нужен ты ему, медведю.
— Я не боюсь, я так, — торопливо закончил разговор Родионов.
Через день они улетели.
Зимовье оказалось небольшим, приземистым, но очень крепко сложенным домом. Внутри была печь с изогнутой трубой, высокий стол с керосиновой лампой, справа и слева вдоль стен — нары, а на стенах висели топоры, пилы, сковородки, рыболовные снасти, одежда и многое другое, запасенное охотником. И еще было много книг, старых журналов, газет, среди книг выделялась толстая дореволюционная Библия и роскошно иллюстрированное издание «Одиссеи».
— А Никанорыч-то нагл парень не промах, — весело проговорил Родионов, восхищенный их новым жильем.
— А ты что думал, в Москве только книги читают? — зло спросил Алтухов.
— Да я ничего не думал, я так только, чего ты?
— Ладно, брось. Знаю я эту вашу московскую спесь. Куда ни приедут, везде себя пупом считают.
Он был теперь совсем не похож: на удачливого журналиста, стремительно проносившегося по коридорам редакции. Ходил далее как-то иначе, вкрадчиво, осторожно и разговаривал тихо.
Родионов растерялся, но Алтухов через минуту заговорил с ним непринужденно, они стали распаковывать вещи, и снова в душе появилось ликование и предчувствие небывалого везения.
Первое время они жили очень дружно. В километре от зимовья, в устье небольшой таежной речки, устроили засидку на дереве, откуда Алтухов рассчитывал заснять, как медведь приходит за рыбой. Рыбу Алтухов клал в железную бочку, цепями привязанную к скале. Он уходил на засидку на рассвете и в сумерках, просиживал по нескольку часов, но медведь не приходил.
А Родионов тем временем ловил хариусов, жарил их, солил и делал уху, заваривал крепкий чай с травами, поджидал товарища, и зябкими вечерами они долго сидели у костра, слушая таежную ночь, а рядом с ними грелась у огня молодая черная лайка Никанорыча. И Родионову жутко все это нравилось: и эти ночи, и умная собака, и звезды, и их маленькое прокопченное зимовье, где так уютно и тепло спалось. Днем же он уходил гулять по берегу озера и, когда смотрел издалека на их маленькую избушку, на заросшие кедром и сосной горы и то поднимавшиеся, то застилавшие склоны облака, ловил себя на ощущении, что не может поверить в то, что это происходит с ним и это он живет на берегу таежного озера, в этом чудном доме, ловит вкуснейшую и красивейшую рыбу на особую снасть — настрой и трогает руками стволы высоченных кедров. Он думал о том, что если бы кто-нибудь в Москве показал ему фотографию этого места с горными ручьями, островками снега в распадках и домиком на галечном берегу, то он, наверное, очень много отдал бы, чтобы хоть на мгновение здесь очутиться.
Однако через неделю Родионов почувствовал, что такая таежная красота начинает ему приедаться, что все это очень хорошо и красиво, но горы будто начали давить на него своей тяжестью, и ему стало казаться, что тайга всеми своими органами следит за каждым шагом его хрупкого, уязвимого тела. Это чувство бывало особенно сильным в послеобеденное время, когда солнце зависало над озером и медленно клонилось к противоположному берегу. В эти часы он отчетливо ощущал какую-то опасность, исходившую от молчаливой, безбрежной тайги, и боялся уходить, как прежде, далеко от дома, сидел на берегу, без прежней радости и азарта таская хариусов, и все время слушал, не возникнет ли в тайге какой-нибудь посторонний звук. Звук этот действительно иногда возникал, то сыпался с кручи камень, то скрипело где-то дерево, и тогда у него сжималось сердце, ему чудилось, что сейчас выйдет из тайги большой мохнатый зверь, давно притаившийся в ее чреве. Но никто не выходил, только сыпались сами собою камни и катились в прозрачную холодную воду. Постепенно этот страх распространился и на другое время суток, только утром он чувствовал себя покойно, но ближе к полудню его не покидало ощущение тревоги, с каждым днем все больше отравлявшее душу.
Потом однажды, когда они сидели у костра и ужинали, вдруг хрипло, яростно захлебываясь, зарычала на черноту тайги лайка.
— Ну чего? Кого ты испугалась? Кто там? — спросил Алтухов и ласково погладил собаку по спине, но та только поджала хвост и дрожала у его ног.
— Дурочка еще, — сказал Алтухов с сожалением. — А хозяин ходит, черт, где-то близко. Где-то ходит, но к засидке не идет, что-то ему не нравится, не нравится что-то,— бормотал он, и Родионов явственно представил, как совсем рядом с ним, может быть, в ста, в пятидесяти шагах, неслышный, крадется большой.и сильный зверь, видит их освещеннные пламенем лица и следит за каждым движением.
— Видеть-то он нас не видит,— точно угадывая мысли Родионова, произнес Алтухов,— медведи слепые почти, но чуют наверняка.
В этот момент Родионову захотелось поскорее уйти в дом, запереться там, он ожидал, что именно так и поступит осторожный, опытный Алтухов, но тот как ни в чем не бывало пил чай, курил и щурился на огонь, не снимая руки со спины поскуливающего пса.
Через два дня собака пропала. Она уходила иногда днем в лес, но к обеду всегда возвращалась, хоть и отказывалась от консервов. Однако в тот день она не пришла, не вернулась и к вечеру. Алтухов с ружьем ушел в тайгу, а Родионов, не справившись с захлестнувшим его ужасом, заперся в доме и лишь вскользь подумал, как будет нехорошо, если Алтухов догадается о его страхе.
— Жалко собаку, — заключил Алтухов наутро, — молодая была, вот и попалась по глупости.
— Кому? — одними губами произнес Родионов.
— Может, волку, может, медведю, — пожал плечами Алтухов и пошел к засидке.
После ухода его Родионов снова заперся в зимовье и решил покуда без нужды из дома не выходить. Теперь он уже раскаивался, что увлекся нелепой затеей ехать на целый месяц в сибирскую тайгу, и не чаял, как выбраться обратно в любой, пусть самый захолустный город, по которому можно ходить, не опасаясь бездушного зверя. Он пробовал было читать то Библию, то Гомера, но мысли рассеивались, он упал на нары и так пролежал весь день подавленный.
К вечеру ему вдруг послышалось, что где-то в тайге лает собака. Он вышел на крыльцо, прислушался и, взбодрившись, стал громко звать пса, но ветер уносил крик в сторону. И все равно на душе полегчало, казалось, вот-вот выбежит к зимовью живая душа, но вернулся Алтухов и, покачав головой, сказал:
— Нет, Миш. Собаки нашей больше нет. Это изюбриха лает. Она вон там на поляне у солонцов.
Он протянул бинокль, и на склоне гольца на границе леса и луга Родионов разглядел в высокой траве грациозного оленя с острой мордочкой. Олень озирался, напряженно вслушивался в тайгу и иногда лаял горестным тревожным лаем. И душу Родионова охватил не страх даже, а печаль по погибшей собаке, будто их было здесь трое и теперь одного не стало.
Той ночью он неожиданно проснулся от пронзившего его во сне ужаса. Поднялась поздняя луна и осветила ущербным телом керосиновую лампу, висевшее на стене ружье, кружки, бутылку с веткой кедра и молодыми шишками и отбрасываемые ими большие расплывчатые тени. Тихо было, как в ледяной пещере, и снова еще отчетливее, чем днем, ему почудилось, как большой кряжистый медведь ходит вокруг зимовья неслышными шагами. Это было настолько сильное, нутряное ощущение, точно в нем самом за эти две недели появился новый орган и он, как зверь, чувствует другого зверя. Родионов встал и босиком торопливо подошел к двери, проверил, хорошо ли она заперта, но все равно ему казалось, что замок ненадежен и медведь сумеет проникнуть в зимовье, предательски освещенное лунным светом.
Он явственно представил, как большой зловонный зверь наклонится над спящим и на мгновение разбудит сильным ударом лапы по голове, а потом навалится всей тушей, начнет душить распластанное хрупкое тело и острыми зубами рвать незащищенное нежное горло. Родионов рывком, скинул тяжелое одеяло, сел на кровати и хотел разбудить Алтухова, но все же сдержался и просто закурил. Ему не было стыдно теперь за свой страх, и он курил, не чувствуя холода, и все сильнее, все ощутимее звучал в нем новый звериный орган, и он с трудом удерживался, чтобы не закричать, не зарычать самому, как рычала у костра несколько дней назад несчастная лайка.
Утром, не смея поглядеть Алтухову в глаза, Родионов сказал:
— Саш, а может, поедем уже?
— Как? — спросил Алтухов, занятый тем, что вязал мушки на хариуса.
— Пешком пойдем.
— Нет, — Алтухов покачал головой,— пешком тут не дойдешь. Да и потом я не сделал еще ничего, но чует мое сердце, придет он скоро, никуда не денется, придет. Так что терпи, парень, сам напросился, вот и терпи.
Он сказал это таким тоном, что Родионов понял: настаивать, просить бессмысленно, но было в его голосе и нечто другое, таящее угрозу, и в тот момент, когда волосатый, могучий Алтухов снова склонился над маленьким крючком-двойником и стал грубыми ловкими пальцами обматывать цевье коричневой шерстяной ниткой,— в эту самую минуту Родионов с ясностью осознал, что попал в ловушку и никогда не вырвется из страшной молчаливой тайги, сгинет, как сгинул по молодости и глупости радостный черный пес.
Он угнел в зимовье, лег на нары и пролежал так до самого вечера, слушал, как Алтухов готовит обед, и думал, что даже Алтухова видеть ему неприятно и он давно остался один в этом зимовье, в тайге, один на один со зверем.
Алтухов не приходил очень долго. Настала ночь. Родионов засветил лампу, но потом ему пришло в голову, что так он будет виден издалека, и он сидел в потемках, ни о чем не думая и ожидая невесть откуда избавления. Это ожидание было таким мучительным, что снова и снова он подходил к двери, проверял, хорошо ли она заперта, его била дрожь, он не мог ни лежать, ни сидеть и ходил по зимовью, как по загону.
Кто-то гнел. Шел по тайге очень тихо, но слух Родионова настолько обострился, что он слышал, как проминается трава под лапами крадущегося зверя, как сломался сучок на сосне и качнулась ветка молодого кедра, шаги эти были ближе и ближе, он похолодел, а потом отошел к двери и встал рядом с ней. На крыльце кто-то затопал, стал скрестись в дверь и греметь засовом.
— Кто там? — вырвалось у Родионова из самой гортани. За дверью не откликались.
— Саша, это ты?
Дверь наконец открылась, и в темноте Родионов увидел, как в дом, нагнувшись, ввалился Алтухов и, ни слова не говоря, прошел к нарам.
— Почему ты не отзывался?
Алтухов посмотрел на него и медленно, точно с трудом выговаривая слова, произнес:
— А кому еще быть? — И Родионова пронзило от страшной догадки, от того, что он давно подозревал, но не мог еще осознать, а теперь отчетливо увидел, — Алтухов и был тем молчаливым зверем, бродившим по тайге и искавшим случая его убить, уже убив несчастного пса.
Он лег на нары и не спал до самого утра, караулил спящего оборотня, и весь следующий день, когда Алтухов почему-то остался дома, старался вести себя так, чтоб не повернуться к нему спиной. Родионов находил все больше подтверждений своему открытию: что-то неуловимо изменилось в Алтухове, он делал то же самое, что делал всегда,— готовил еду, вытаскивал хариусов, быстро засаливал их и уже через два часа ел почти сырыми, в жару, отфыркиваясь, купался в озере, и во всех его движениях таился хитрый, оборотистый зверь. Этот зверь был расчетлив, как человек, и равнодушно туп, как комар, сосущий кровь, он был создан природой, чтобы убивать, ломать кости, но был пока сыт и потому не трогал уже давно уготовленную ему жертву.
Иногда Родионову закрадывалась мысль, что у него помешался рассудок, оцепенел от страха мозг и нужно стряхнуть с себя наваждение, но эта мысль едва мелькала и исчезала, уступая место таежному чутью. И больше всего его пугало теперь, как бы Алтухов не догадался, что он раскрыт, и тогда зверь мигом расправится с человеком. Он совсем не спал теперь по ночам, почти не выходил из дома, и лишь когда Алтухов исчезал в тайге, Родионов выскальзывал на улицу и снова возвращался в зимовье, ел холодную тушенку и запивал ее сырой водой.
От многих бессонных ночей его шатало, слезились глаза, он чувствовал слабость во всем теле и все меньше осознавал самого себя, кто он и где находится, как он здесь очутился и как называются предметы, его окружающие, но зато теперь он на расстоянии чувствовал любое движение оборотня и был готов его упредить. Он давно сбился со счета времени, не думал больше ни о больших городах, ни о других людях, но однажды в знойное послеобеденное время, когда Родионов лежал на нарах и краем глаза следил за тропой к дому, в зимовье вошел Алтухов и впервые за много дней обратился к нему.
— Завтра будет вертолет. — И Родионова, прежде чем из этих слов он извлек мысль, обожгло предчувствие крови.
Эту последнюю ночь он опять не спал, но иногда впадал в дремотное, зыбкое состояние, потом испуганно поднимал голову, прислушивался и вдруг увидел, как на соседних нарах зашевелилось тело. Оборотень приподнялся, вышел из зимовья и перед этим внимательно посмотрел на притворившегося спящим Родионова.
«Он все-понял», — пронзило Родионова.
Он встал, и теперь в его действиях не было никакой лихорадочности. Родионов делал все хладнокровно: снял со стены ружье, висевшее над изголовьем соседних нар, взвел предохранитель и положил ружье рядом с собой.
Ночь была совершенно темной и тихой, прошло еще несколько томительных минут, снова раздались шаги на крыльце, легко распахнулась дверь, и в зимовье, ступая на задних лапах, ввалился огромный мохнатый зверь, замер на пороге и стал шарить лапами по стене.
Зверь был слеп и не сразу разглядел лежавшего на нарах человека, а потом внезапно повернулся к нему, потянулся, но до того, как его лапы протянулись к горлу, Родионов вскинул ружье, выстрелил и за этим выстрелом услышал дикий звериный рык, вырвавшийся из его собственного горла и заглушивший звук выстрела. Он в ужасе отшвырнул ружье и бросился вон из зимовья, спотыкаясь и помогая себе руками, чтобы было быстрее бежать по галечному берегу озера, по ручью, а потом ломиться через тайгу.
Когда на следующий день на поляне возле зимовья приземлился вертолет, летчики нашли в доме мертвого Алтухова и рядом с ним брошенное ружье. Родионова искали больше месяца по тайге, объявили розыск по области, искали на вокзалах и в аэропортах, но нигде его не было. Решили, что в тайге он и нашел свою смерть.
Однако поздней осенью Никанорыч, по обыкновению улетевший охотиться на белку и соболя, вдруг обнаружил, что по тайге бродит некий зверь не зверь, но странное какое-то существо. Оно было очень осторожно, уходило от собак, но кружило где-то невдалеке, и, возвращаясь домой, охотник несколько раз обнаруживал следы этого существа: пропадали консервы, хлеб и почему-то оказывались разодранными книги. На всякий случай он спал всегда с заряженным ружьем и был особенно внимателен в тайге.
Однажды, когда он возвращался с охоты и был уже совсем рядом с домом, собаки, уставшие от двух тяжелых дней, убежали вперед, и он шел по тропе один, думая о том, как сейчас растопит печь и будет ужинать, а потом завалится читать, мысли эти были приятными и отвлекли его, и вдруг кто-то кинулся на него, спрыгнув с дерева.
«Рысь!» — обожгла мысль. Он бросился на землю, пытаясь скинуть зверя со спины и в падении доставая из-за пояса нож. И прежде чем зверь разодрал ему горло, ткнул во что-то мягкое.
Зверь вскрикнул, отпустил его, и, обернувшись, Никанорыч увидел одетого в лохмотья человека. Охотник покрылся испариной, а потом, приглядевшись внимательнее, поразился сильному, жесткому нечеловеческому рту, темному от грязи и волос лицу, грубой коже и диким глазам. А вокруг него уже лаяли, хрипели прибежавшие с зимовья собаки, кидались на стонущее тело, как кидались они только на зверя. Никанорыч взвалил тело на себя и, отогнав собак, понес его в зимовье. Он попытался остановить кровь и перевязать рану, но было уже поздно — человек хрипел и, не приходя в себя, скончался.
Наутро черты лица его немного разгладились и поседевший за ночь охотник узнал пропавшего без вести московского журналиста, с которым они когда-то пили водку в иркутской гостинице.


"Охотничьи просторы"





Количество пользователей, читающих эту тему: 1

0 members, 1 guests, 0 anonymous users

Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика
Copyright © 2016 Hunting Club